Художник-анималист Е.Чарушин

Помимо самой охоты Чарушину было дорого все, ей сопутствующее: добрая компания, костер на бе­регу реки (и непременно, чтобы ели комары: «какая же охота без комаров!» - говаривал он), и стаканчик под наскоро приготовленную еду, пахнущую ды­мом, и чай в кружке из консервной банки, и утоми­тельная езда в вонючем прокуренном вагоне, и ноч­лег в незнакомой деревне на душном сеновале, и ноч­лег в знакомой деревне, у старых приятелей, и ранний подъем, и умывание у колодца такой холодной водой, на которую со сна и смотреть-то страшно, и долгие блуждания по всякой погоде, даже по самой гнусной, и сапоги, облепленные грязью, - словом, все. Немудрено, что среди чарушинских друзей было так много охотников: и художники - тот же Курдов, Кобелев (с которым Чарушин в 1933 году совершил ув­лекательную поездку в Кайский край, на озеро Ад), Ризнич, и актеры - Борис Бабочкин, уже сыгравший своего Чапаева, и Борис Блинов, сыгравший своего Фурманова, актер Ленинградского ТЮЗа, «кумир женщин от десяти до шестидесяти лет» (Чарушин по­святил ему рассказ «Поразительный случай» со сло­вами: «Посвящаю товарищу по охоте - Борису Блинову» и даже описал его самого в этом рассказе). Бесконечные друзья, приятели, просто знакомые не переводились в чарушинском доме. Друзья-художни­ки: Н. Тырса, Н. Лапшин, Г. Верейский, В. Тамби, С. Мочалов, Э. Будогоский, В. Двораковский; друзья-писатели: И. Соколов-Микитов, Лесник, Е. Шварц, Б. Житков, В. Бианки. Все время то гости, то поездки куда-то и к кому-то. И непременно забавы и дураче­ства. Эти достаточно взрослые, на четвертом десятке, большей частью семейные, связанные общим де­лом - искусством, детской книгой, литературой, - эти люди способны были веселиться с детской беззабот­ностью. Рано повзрослев духовно и душевно, они долго  сохраняли  непосредственность - талантливые, каждый по-своему, любящие свое дело и жизнь. По­пав в общественный сад, они торопились к качелям или гигантским шагам и не упускали случая сфото­графироваться на фоне тех, ушедших в невозврати­мое прошлое панно, с помощью которых можно бы­ло оказаться верхом на лихих скакунах, или в рос­кошном автомобиле, или на кургузом самолетике с немудрящей надписью «Привет из Ленинграда!», проносящемся над Невой, над стрелкой Васильевско­го острова, над знаменитыми «американскими гора­ми» сада Народного дома (которые сгорят при бом­бежке осенью совсем уже недалекого 1941 года…) Они сами себе придумывали забавы, выливая в них всю жажду творчества, для утоления которой не хватало даже искусства. Маскарады, переодевания, жи­вые картины. Переворачивая весь дом, сооружали декорации, костюмы и, переодетые, загримирован­ные, позировали перед фотоаппаратом, запечатлевая пародийные кадры из великосветской жизни. Васне­цов блистал - в пышном парике и декольтированном платье - в ролях светских дам, Чарушин, с его ве­ликолепным торсом спортсмена, подвизался в амплуа героя, но не отказывался и от скромной роли негра дворецкого на втором плане, а мог нарядиться и в женское платье.